Он похож на утреннее солнце, встающее из-за океана. Утреннее, потому что оно мягкое. Оно не жарит во всю мощь, как звезда на рок-концерте, а пригревает, нежно и ласково, дарит смутное ощущение того, что жизнь удалась, и ничто сегодняшний день, встреченный таким солнцем, не сможет испортить.

Каждый раз мир рушится, а потом сразу возрождается из пепла, становясь ещё прекраснее, чем раньше. Так и я внутренне умираю, когда прохожу мимо, но никто этого не замечает. Кажется, эта игра понятна лишь нам, а наслаждаешься ею и вовсе только ты. Это странно, что мне до сих пор больно? Пора бы уже обрасти бронёй или набить большую мозоль, чтобы прекратить что-то чувствовать, а то это перестаёт быть забавным.

Рик громко смеётся, много пьёт и курит отвратительные сигареты. Он находится среди людей, которые ничего о нем не знают, с которыми расстанется через две недели и забудет об их существовании. Он испытывает новое для себя чувство свободы и берёт от него все.

Рик ругается смачно и весело, обгоняет машину по встречке и мчится по горному серпантину мимо голубой глади озера. Он не обращает внимания на недовольство на пассажирских сидениях, шуршащую рацию: ему что-то кричат, но разобрать можно только ‘идиот’ и ‘поверни’.

На другом континенте его ждут жена и сын. Пусть ждут, сегодня он может себе позволить не думать о них.

“Ты самый аморальный среди всех людей на свете — тебя интересует только справедливость! В тебе нет ни капли любви!”

Именно после этого высказывания своей троюродной тётки Марк пообещал себе никогда больше не появляться на сборищах родственников. Так он пропустил крестины племянницы, юбилей матери и даже поминки отца. Только для того, чтобы больше никогда не слышать от людей, которых он считал своей семьёй, обвинений в том, что его добродетель слишком рациональна.

А ведь тогда Марк всего лишь вступился за мисс Келли, которая не согласилась принять на работу ‘такого хорошего’, но совершенно бесполезного теткиного сынка, несмотря на дальнее родство и дружбу их родителей.

По легенде, в Сан-Карлос-де-Барилоче после войны сбежали выжившие нацистские офицеры. Судя по всему, в этом есть доля правды: они туда действительно бежали, правда, не в таком количестве, как рассказывают, да и часть истории про выжившего фюрера (с примкнувшим к нему Штирлицем – преподавателем горных лыж) доверия не внушает.

Когда из-за Анд восходит яркое южное солнце, вода огромного озера, на берегу которого расположен Барилоче, начинает сверкать и переливаться. А потомки немецких офицеров, не зная даже, кем были их деды в свои лихие годы, выходят с утра из своих уютных домиков, окидывают взглядом горную панораму вокруг и с удовольствием вдыхают свежий прохладный воздух.

В провинциальном городе ничего не происходит. Это невозможно объяснить, но создаётся впечатление, что картинка, изображающая его повседневную жизнь, даже в умелых руках братьев Люмьер, никогда не превратиться в кино. То если в очень артхаусное…

В день экватора можно позволить себе расслабиться и не придумывать жизни другим людям. Честно говоря, сложно стало дней через пять, когда копилка абстрактных идей и заметок для каких-то будущих литературных экспериментов в голове заметно опустела. Теперь начинает казаться, что ничего лучше ‘второго самолёта’ или текста с многообещающим названием ‘Привет, Андрей…’ уже не выйдет. В какой-то момент не хотелось даже вычитывать написанное, и в одном из прошлых текстов вдруг обнаружился чудовищный повтор, которого могло бы и не случиться, будь все написано сразу, а не по частям. В общем, не так легко это оказалось.

Мне даже немного неприятно из-за того, что ты ушла. Странно вышло, нормально же все было… Кажется… Я не уверен, что хотел бы продолжать в том же духе, поэтому все-таки “нормальной” нашу жизнь не назовёшь.

Мне честно было что терять в этой игре, не строй из себя жертву такого невнимательного, жестокого, равнодушного и блаблабла меня. Греет сейчас только осознание собственной правоты: сумел настоять на своём, могу гордиться.

Кажется, именно такое чувство испытывает человек, выкидывая огромное старое кресло, занимающее кучу места, которое дорого как память, но на котором невозможно сидеть. Надеюсь, ты не очень обидишься сравнению с креслом, если когда-нибудь это прочтёшь…

«We don’t have a tomorrow

Don’t hesitate.»

В какие самые жесткие рамки может быть загнан человек? Во временные. Сложно представить, что будет, если ничего уже нельзя отложить или перенести. Как будто из ежедневника вырвали все последующие страницы, и расписывать следующие неделю или месяц стало негде. Остался ровно один лист, чтобы сделать всё самое важное, то, на что и целой жизни было бы мало, а теперь сроки как-то неутешительно сдвинулись до завтра. Какие идеи? Как тут всех обхитрить, чтобы успеть посадить дерево, построить дом и вырастить сына? Кажется, стоит упростить задачу до того, чтобы просто обнять родителей и признаться в любви.

Я бьюсь о пуленепробиваемое стекло твоих прекрасных глаз. Мне много раз было больно, когда я видел, как другие люди свободно проходят сквозь твои невидимые барьеры, а я вынужден скрестись в глухую стену, стирая ладони в кровь. Это всегда было больно.

Но в какой-то момент я понял, что уже не хочу становиться ближе к тебе. Мне будет достаточно просто наблюдать со стороны: внимательно следить, как ты аккуратно поправляешь золотистую прядь, сосредоточенно глядя в книгу. Если честно, я даже немного боюсь пытаться приблизиться или достучаться до тебя. Кажется, как будто из-за меня хрусталь твоих глаз, стоящий между нами, рассыпется. Вдруг ты поранишься?