“I’m a man holding the beautiful flower”

В городской аэропорт Эскель, если, конечно, это здание бывшего амбара рядом со взлётной полосой можно было назвать аэропортом, прибыл его единственный дневной рейс. Маленький самолёт национальной авиакомпании по четным дням доставлял пассажиров из столицы сюда, а по нечетным — обратно. Трудно предположить, кем были люди, покупающие билеты на эти рейсы. Даже в зимние месяцы едва ли был резон лететь через весь континент ради сомнительного удовольствия побывать на крошечном курорте в десятке километров от этого городишки. А что делать в этих глухих краях, похожих на выжженные степи из типичного вестерна, даже местным жителям с их безразличными обветренными лицами, так и оставалось загадкой.

Как, наверное, трудно быть врачом. Или вообще заниматься чем-то серьёзно, если на тебе, по долгу службы, лежит ответственность за жизнь и здоровье другого человека. Причем неважно, будет это здоровье физическое, нравственное или ментальное. Это такой тонкий переходный момент, когда фраза, знакомая с детства, о том, что человек всегда сам несёт ответственность за свои поступки, перестаёт работать. Потому что за ошибки одного будут страдать другие. И что действительно непонятно, так это как сохранить здравый ум и твёрдую память, когда за любую твою ошибку или опечатку, сделанную по невнимательности, после 26-ти часового рабочего дня другой человек может расплатиться жизнью, здоровьем или временем.

Человеку, поднявшемуся с самых низов, сложно смотреть на окружающих, как на равных. Просто потому, что им по праву рождения дано то, за что Хэнк отдавал собственные кровь, пот и слезы. Едва ли кто-то из промышленников его уровня начинал карьеру в шахте, а не на посту вице-президента. Нет, все они получали то, что имеют, в готовом виде. Надо было лишь взять и занять местечко, подготовленное заботливым предком. Никто из этих гениев от мира сталелитейной промышленности не знал на собственной шкуре, что такое добыча руды или заделывание доменной печи огнеупорной глиной. Но в руки Хэнка навсегда въелась сажа с его первой шахты.

Помню то чувство, когда мне впервые не захотелось возвращаться домой. Для меня это было нечто невероятное. И дело здесь даже не в самом чувстве, а в его природе, которая всегда есть, даже у чего-то кажущегося непостижимым.

Дома, в своей собственной квартире, я обустроил всё так, как мечтал. У меня даже был уголок с цветами в горшках, как в сказке…

Помнится, тогда я поехал к друзьям в другой город. Они все вчетвером помещались в двушке, до сих пор не понимаю, как они вообще согласились меня приютить. Но только в этой поездке я понял, что не хочу возвращаться в свою пустую квартиру.

Он шёл по Хэстингс, стараясь не смотреть по сторонам. Только вперёд, пониже уровня глаз встречных прохожих. А ещё лучше вообще никуда не смотреть. К тому же ему очень хотелось не дышать, да и вообще перестать испытывать какие бы то ни было чувства.

Причина моего замешательства была в том, что зовут меня вовсе не Джексон.

С момента моего переезда на Ричардс, прошло уже достаточно времени, чтобы я успел обойти все кофейни, которых в центре города всегда много. Кофеен и магазинов с продуктами из Индии — местный колорит. На пути от Грэнвилла к моей парадной (занимавшего ровно 7 минут 36 секунд при удачном раскладе) кофеен было целых пять.

Несмотря на это, возвращаясь с работы, я всегда делал крюк через Хэмилтон и брал кофе там. Я приходил каждый день в одно и то же время, заказывал капучино с шоколадным кремом, корицей, сиропом и сливками.

“Не слипнется, Джексон?” — услышал я однажды и не сразу понял, что обращаются ко мне.

А причём тут тогда идиот? Идиот Вы потому, что не понимаете всего сказанного ранее. Вы всерьёз считаете, что можно играть влюблёнными в Вашу обжигающую улыбку и оставаться как будто ни при чем. Так Вы сами очень скоро займёте моё место, а кто будет на Вашем — неизвестно… Молитесь всем несуществующим богам, чтобы он оказался умнее Вас.

Я прошу только об одном: отпустите меня. Я не нужен Вам, перестаньте создавать иллюзий обратного.

Прочь из моей головы, паршивый ублюдок, оставь меня в покое! А если не можешь — возненавидь. Пусть у тебя скрежещут зубы от одного моего вида. И тогда мы поиграем на равных.

«Я к Вам пишу — чего же боле? Что я могу ещё сказать? «

Наверное, что Вы — бессовестный идиот.

Бессовестный, потому что не берёте на себя ответственности.

Действительно, что за малость, всего один удар в грудь, это даже почти не больно, правда? Даже извинились потом… Почти готов согласиться, но только потом Вы приходите снова, даря мне красивые лёгкие крылья, на которых я могу подняться высоко-высоко, к самому солнцу… Чтобы удариться ещё больнее о Ваш кулак, направленный прямо в моё лицо. А Вы не смотрите, как будто причинять страдания уже неинтересно, просто окрылять легче то, что валяется на земле в слезах и крови.